кошки

Когда кончится снег

Шёл снег. Эта зима особенно лютой выдалась, но и счастливой – жена, наконец, понесла. Эйдар полюбовался своей Марной – стала она ещё краше, и глаза её тёмные теперь блестели затаённым светом. Только вот сейчас она глядела за окно и печалилась. Марна больше всего не любила холодные вьюжные зимы, будто с рождения жила не здесь, где лето скоротечней полёта падающей звезды, а в землях, из которых приходит солнце. 

– Опять метёт… – Марна вздохнула, мягко сложила руки на большом уже животе. – Четвёртый день подряд… Ты видел эти дыры в небе? Такие огромные, они никогда, никогда не затянутся, и снег похоронит нас здесь заживо.

– Не говори чепухи, скоро перестанет. Волчата же на днях народились. Отъедятся, и отпустит.

Эйдар и сам измаялся взаперти. Ему бы в лес, на охоту, глядишь и Марна угомонится, когда некому станет жаловаться. Он любил её горячо, и ребёночка неродившегося – тоже, но не пристало мужику у бабы своей в няньках-утешалках сидеть, да и не умел он верно слова подбирать. Другое дело на охоте! Там ему равных не было – длинные бусы из клыков лучшее доказательство. А домой тушу приволочёт – вот и забота, и утешение, и любовь. Да только куда сейчас пойдёшь, Великая волчица Илва всё небо изгрызла, чтобы выводок накормить. Вот снова зарастут тучи…

– Я умру скоро, – прошептала Марна, не поворачивая головы. – Родами. Мне хёльда сказала. Снег будет идти, и я умру. 

– Хёльда живёт за лесом, а в деревне её уже лет пять не видели. Не выдумывай, не ты первая родов боишься.

Collapse )
кошки

Дождь смоет её следы (Часть 1)

Вспышка. Вспышка, вспышка, вспышка. Рой зажмурился, заслонил ладонью лицо. Когда успели набежать журналюги? Всего полчаса назад он входил в дом банкира Чаттера с пустынной ночной улицы, сбрызнутой назойливой моросью. А теперь уже целая толпа под чёрными зонтами. Стояли полукругом – волчья стая обступила добычу. И пахли хищно. Острые, забивающие нос духи, помада, типографская краска. Пахли каждой ядовитой буквой новой сенсации.  

– Миссис Чаттер правда убила себя?

– Как думаете, это из-за похищенного полгода назад сына?

– Вы ведь Рой Аспер? Вас называют лучшим псом, это так?

Рою захотелось рычать, будто он и правда был псом. Идиотское название каждый раз раздражало. Руки с диктофонами тянулись к его лицу. Руки с запахами чернил, мыла, других рук. Он отвернул голову, ринулся сквозь толпу к своему «Понтиаку».

– Вам не кажется, что в последнее время слишком много самоубийств?  

Collapse )
кошки

Дождь смоет её следы (Часть 2)

***

Он ни черта не разбирался в женщинах! Ни-чер-та! Идиот… Какой же идиот!

Кровать, куда он перенёс уснувшую Холли, была пуста. В квартире никого. Почему не услышал? Как она вставала, собиралась, уходила? Привык, что слух не нужен, когда есть нюх? Что ж, браво!

Ушла… Неужели её слова, слёзы, вздрагивания от прикосновений, храбрость – всё игра, обман? Что можно оставить от истории Холли? Она вообще Холли? 

Рой осел на диван, потёр ладонями лицо. Проклятье!

А потом он почувствовал запах. Хвойный с холодком – розмарин. Не такой уж и непривычный для его дома, откуда Рой вытравливал любые запахи, кроме этого. Терпимого. Но сейчас розмарином тянуло слишком уж сильно. Рой крутнул головой. Откуда? Кухня? На столе, между сахарницей и вчерашней газетой лежала записка – короткая, всего два слова: «Найди меня». На бумаге – щепотка сухих зелёных иголочек, а от неё, точно нить, запах тянулся к дверям. 

Не обманула.

Холли не обманула, просто… Просто сделала то, что он запретил! Как глупо, чёрт её раздери! «Найди меня»... Проклятье! Что этот урод сделает с ней, если почует? Она не должна, не должна снова у него оказаться. Может, ещё успеет? Рой пихнул в брюки выбившуюся рубашку – несвежую, спал на диване прямо в одежде, – одёрнул сбившийся бинт на предплечье, прыгнул в ботинки. Плевать, что выглядит, как дерьмо – времени нет.

Collapse )
кошки

Линни-Ли и госпожа Зима


Так уж повелось ещё издавна, что первого ребёнка отдают госпоже Зиме. А их тогда двое уродилось за раз, вот и пойми, кто вперёд вышел?.. Говорили, что мальчик, а следом – девочка. Стало быть, мальчишку и отдавать, только погодя, как подрастёт немного, а то почто госпоже несмышлёныш? У неё своих забот предостаточно. А как восьмая зима сравняется, так и пора придёт первенцу в дорогу собираться…

Большие часы в гостиной пробили зиму. Линни-Ли любила слушать их басовитое бом-бом-бом, а потом следить, как похрустывая, точно первый снег, проворачивается дневная стрелка. Линни-Ли забиралась в дедушкино кресло – внутри неё серебряными бубенчиками звенела радость оттого, что вместе с этим бом-бом-бом дом Свансов превратится в здоровенный такой сугроб. Можно будет прямо из окна детской выкатываться в пахнущий морозом лес. Наконец-то она наденет любимую шапочку с пушистым помпоном, и на хвосте отрастёт красивый белый мех. А ещё появятся тъянары. В общем, куда ни посмотри, со всех сторон выходило замечательно. 

Но теперь, когда восьмой раз в её жизни забили часы, Линни-Ли даже не улыбнулась. Сегодня уйдёт её брат. Милый, милый Пелле-Пе. А ведь он совсем не любит зиму! Разве сможет он служить госпоже? 

Collapse )
кошки

Клетка для радуги

Радужная не вернулась. Элой всеми силами старался выглядеть таким же обеспокоенным, как отец, но из-за клокотавшей внутри радости это удавалось ему с трудом. Радужная улетела с Сизым ещё ранним утром, а теперь наступил вечер, и отец с тревогой разглядывал пустующий насест. Ещё бы, пропала самая лучшая из его воларни, да что там, лучшая во всём городе, во всём мире! Других таких не было, Элой точно знал. Он видел двух, или даже трёхцветных воларов, но Радужная…
Её крылья были сотканы из самых невозможных оттенков, а крохотные пёрышки, точно диковинное платье, охватывающие тело, переливались и блестели. А сны, что она свивала для него, Элоя… Но нет, нет, про них отец, конечно же, не знал. Он считал Радужную неприрученной дикаркой, способной только дать нужное потомство. С Сизым. Невзрачным, но преданным и домашним от сточенных когтей на ногах до прилизанных перьев на макушке.
Сны были их с Радужной тайной. Сладкой, безумной, запретной и оттого опасной. Ему, человеку, о таком нельзя даже думать. И всё же он думал.Collapse )
кошки

Сибил мечтает умереть

Ладно, уже хватит её куда-то экономить, вряд ли буду играть с ней где-то второй раз:)
Конкурс Пять строчек о... - 2 место
Жанр от Самсина: нуарный детектив + романтическая мелодрама :))))

Сибил мечтает умереть

– Знаешь, однажды я умерла нищенкой...
– Тебя не уволят за то, что ты сидишь тут со мной? – Кэйлу, откровенно говоря, было насрать, но он не хотел, чтобы Сибил из-за него попало.
Она старательно загибала уголки салфетки, будто собиралась сложить фигурку-оригами. На самом деле Сибил ни хрена не умела делать оригами. Она просто загибала уголки салфетки и, в перерывах, отпивала его, Кэйла, латте. Он не возражал. Он не стал бы возражать, даже реши она после кофе закусить его жилетом или рукавом рубашки, оставляя на белой ткани следы бледно-розовой помады. Приятного аппетита, Сибил Рид.
– Да и дьявол с ним, всё равно работа паршивая, – отозвалась она, совсем не таясь, в полный голос.
Официантка, подносившая лимонный пирог за соседний столик, окатила её взглядом “хозяин всё узнает, сучка”. Сибил лишь слегка скривила губы, у неё всегда не ладилось с другими женщинами.
– Ты меня перебил, Кей. Тебе вообще интересно?
Collapse )
кошки

Потянуло на миньки:)

Ещё одна миниатюрка, написанная в соавторстве с мужем. Задание было обыграть песню "Спят усталые игрушки"...

Три голоса в темноте


В кабинете полумрак. Просеянного сквозь больничные шторы света хватает ровно настолько, чтобы видеть силуэты расставленных по кругу стульев для групповой терапии. Большая часть из них пустует.

Голос 2: Очевидно, что ее персонаж взрослеет. Сколько лет этому шоу? Подумать страшно. Предлагаете ей и дальше скакать, как Ангус Янг, вечным подростком в нелепом зеленом жилете?

Психиатр: Кстати, жилет — один из символов французской революции. Стремительное изменение…

Голос 1: Начинается…

Голос 2: Очень ценное замечание, Оксана Геннадьевна. Теперь, когда вы отработали зарплату медработника за этот месяц, мы можем продолжить?

Голос 1: Роксана, задери халат.

Голос 3: Придурок сраный, я тебе сейчас пятак разобью. Оксана Геннадьевна, простите их. Отвратительное воспитание.

Голос 2: Я хочу сказать, что в какой-то момент Каркуша почувствовала себя женщиной. И тогда у неё появляется платье. Теперь есть, что под ним скрывать, понимаете?

Голос 1: Да, да, там внизу у нее все налилось соком. Где-то в это же время вокруг нее начал ошиваться этот шахид. Как же звали ублюдка…

Голос 2: Рахат Лукумыч?

Голос 3: Да что с вами?! Вы портите нам каждый сеанс, мы так никогда не вылечимся. Оксана Геннадьевна, давайте поработаем? Помните, как там… Расслабьтесь, закройте глаза. Спокойный луг, пение птиц…

Голос 1: и я без яиц.

Последний, болезненно-слабый свет из-за штор меркнет. За окном темно.

Психиатр: Степан, у нас осталось мало времени. Вы готовы закончить?

Степан Филиппович Хрюнов быстро и часто кивает, тяжело поднимается. Волочит свой стул к остальным - пустующим, – чтобы те вновь составили идеальный круг.

Голос 1, Голос 2, Голос 3: Спокойной ночи, тетя Оксана!

Врач дожидается, когда Степан выйдет из кабинета.

Психиатр: Спокойной ночи, малыши.
кошки

С Астра-Блица

Внезапно написала миньку на конкурс Астра-Блиц, заняла 5 место в обоих топах (по версии жюри и по версии участников)

Диалоги для чайников

Игорь сразу понял, что Наташа особенная. И познакомились-то они не где-нибудь, а в книжном. В разделе зарубежной литературы. Так-то. Вот только Игорь оказался там по чистой случайности, вернее даже чистейшей ошибке – искал сборник Роберта Бернса в подарок начальнице. Оплошность, быть может, и стыдная, но так оплошать Игорь был рад – направь его консультант в отдел поэзии чуть раньше, не было бы никакой Наташи. И свидания, да.
Волновался Игорь ужасно, ведь одно дело продать себя за пять минут – это он умел, недаром ест свой хлеб менеджера по продажам, и совсем другое – пару часов поддерживать умный разговор в кафе. А разговор будет именно умный, об этом кричало и Наташино винтажное платье, и очки в тонкой оправе, и то, как трепетно она переворачивала страницы книг. Нет, такой не расскажешь, как вчера по телеку “Игру престолов” смотрел. Чёрт, надо было в кино приглашать. Или вообще в театр!
И тут он увидел её – в смысле книгу. Стояла в витрине ларька и выглядела форменным кругом для утопающего. “Диалоги для чайников”. Игорь решил не игнорировать намёки судьбы, тут же купил спасительную книжку и принялся штудировать, благо, до вечера было ещё полно времени.

– Знаете, обычно я не знакомлюсь вот так… – Наташины ресницы вспорхнули над поднятым к самым глазам бокалом. – Но книжный. Это ведь совсем не то же самое, что на улице или в метро, правда?
– Конечно, это же книжный! – со значением ответил Игорь.
– Вот именно.
Они выпили шампанского, и Игорь немного расслабился. Не только от алкоголя – пока разговор шёл вроде бы непринуждённо, а проштудированные “Диалоги для чайников” давали некоторую уверенность в будущем. Спустя минуту даже подоспел ожидаемый вопрос:
– Значит, любите читать? А кто ваш любимый автор?
Ага, умным и женственным рекомендуется отвечать: “Ремарк”. Игорь так и поступил, а Наташа в ответ выказала форменный восторг:
– Обожаю “Триумфальную арку”!
Ух, почти как и сказано в руководстве. Он так боялся, что девушка назовёт что-то помимо этой книги и “Трёх товарищей”. Обошлось. Они немного обсудили Равика, и Игорь мысленно возблагодарил “Диалоги для чайников” – ему ни разу не пришлось испытать неловкость из-за того, что романа Ремарка он и в глаза не видел.
– С вами так интересно!
– И мне… Кстати, а вы не читали “Жизнь” де Мопассана? – осмелился спросить Игорь, ощутив прилив небывалой смелости.
Вечер обещал быть прекрасным.

***
Подобрав под себя ноги, Наташа сидела на диване и перебирала купленные утром книги. Замечательно, все в одной цветовой гамме, в корочках, стилизованных под восемнадцатый век. Они как раз заполнят некрасивое пустое место на полках в её новом шкафу. А ещё она думала про Игоря. Парень изрядно удивил…
Наташа расставила новые книги по местам, а в руки взяла другую – с соседней полки. “Диалоги для чайников”... Забавно, с её помощью и правда можно вести дискуссии.
Ну, вот, а издательство – уже пятое, в которое Наташа посылала рукопись, – ещё сомневалось, стоило ли печатать!
кошки

Мост над Горестной

Забыла повесить, а дело уже давно минувших))
Летний блиц на Креативе, 2 место. Эх, чутка не хватило до...)

Мост над Горестной

Не знаю уж, чем им так этот мост полюбился, но каждый раз вслед за осенью приходили и они. Всякие бывали: и юнцы совсем, и те, в ком жизни почти не осталось. Старики, правду сказать, редко сюда хаживали, только уж совсем отчаявшиеся. А вот остальные – точно в лавку за дармовым сахаром. У меня глаз намётанный, сразу вижу, кто просто так наведался, через поручни моста поглазеть на воду, шёлковым полотном укрывшую грозные камни, а кто пришёл с последним решением. Много их в речку посигало, много. Говорят даже, что и Горестной её потому назвали, но это врут, конечно.
Кленовые листья на земле уже подгнивают, очередной сезон падунов вот-вот начнётся.
– Ну, здравствуй, – говорю.
Не слышит она, правда, из окна смотрю, бормочу в запотевшее от дыхания стекло. А баба уже на мосту стоит, что-то рано в этом году… Ну да что с ней делать, горемычной. Для того и домик возле самого берега справил, чтобы таких вот ловить. Не со всеми, конечно, получается. Порой рта раскрыть не успеешь, а уже вниз солдатиком летит. Ничего не поделать, видать не отговорить, куда уж мне соваться. Зато когда получается, глядишь, выторгуешь десяток лишних лет, а то и побольше бывает.
Натягиваю ватник – зябко сегодня, ещё и дождь накрапывает – выхожу из домухи. Тут ведь что важно: не спугнуть. Да и стар я уже, чтоб нестись, очертя голову.
Бреду, не спеша, к мосту, баба на меня обернулась, смотрит. И я смотрю. Зацепился взглядом, обычно помогает. Точно, едва проснувшись, держишь памятью рассыпающийся в руках сон. Та остановилась у чугунного резного поручня – немолодая уже, волосы выцветшие в узел аккуратный стянуты, юбка с кофтой перештопанные, застиранные, а платок на плечах немногим краше моей тряпки для пола. Не плачет. Бабы тут обычно ревут.
– Не надо, – говорю, – обожди.
– Идите себе, – отвечает, – не ваше дело.
И уже ногу на нижнюю перекладину перил ставит. Я выжидаю. Шагнёшь к ней сейчас – сразу вниз и кинется, а поймать – не поймаешь, далеко.
– Да обожди, обожди. Куда тебе спешить? Успеешь ещё на тот свет наведаться.
Вижу, плечом дёрнула так зябко. Прыгать-то некоторые хотят, а как смерть помянешь, передёргивает, будто для них не одно и то же: прыгнуть и помереть. Вот и эта вниз глянула, потом на меня, да ногу с перил и убрала. Хорошо.
– Что, совсем невмоготу?
– Совсем.
Теперь приближаюсь немного, уже можно. Дождь-бездельник сильней припустил, только тоску нагоняет. И без него тут, похоже, история не пустячная.
– А знаешь, – останавливаюсь в шаге от моста. Ближе никогда не подхожу, – почему река Горестной зовётся?
Баба головой мотнула, мол, не знаю, и дело до того нет никакого. Всё равно принимаюсь рассказывать:
– Есть поверье, будто в стародавние времена не было здесь никакой реки. Вместо неё – цветущий луг, на котором любили играть неразлучные брат и сестра. Но однажды они повздорили и бросили друг в дружку злые слова, что не хотят вовек один другого видеть. И тогда пошла по лугу трещина, пролегла между ними и стала шириться. Хлынула в неё вода, и остались брат с сестрой на разных берегах. Ссора скоро забылась, её сменила тоска, но река никуда не делась, так и не пускала ни брата к сестре, ни сестру к брату. Вот потому река и Горестная. Только на том всё не кончилось…
Я гляжу на бабу – слушает. Думает, наверное, сбрендил дед, поговорить не с кем. Наболтается сейчас да отправится восвояси, тут уж своё дело и сделаю. Ну и пусть думает, лишь бы слушала.
– Из общего их горя проросли на каждом берегу неприметные лиловые травинки. Брат и сестра собрали их, выпили на ночь травяной отвар и увидели сон – один на двоих, где вновь смогли обняться и играть на лужке, заместо которого теперь бушевала река. Так и жили они: днём слёзы лили, да травку волшебную собирали, а ночью встречались во сне. Прошла не одна сотня лет, уж и мир совсем другим стал, построили люди через реку мост, но ни брат, ни сестра не смогли на него ступить – так сильны были проклятия, что они бросили друг в друга. И говорят теперь, что кто найдёт травку эту лиловую, может увидеть самый дивный сон, какой иначе ни в жисть не приснится. Так он прекрасен, что смотрящего этот сон ничем не разбудить. Вот такая сказка.
Баба на меня не глядит даже, шмыгнула только носом:
– Сказки для детишек, а мне уже нарассказывались. Хватит с меня.
– Промокла вся поди, идём в дом? – смотрю, вроде и правда измаялась уже под ливнем стоять, ещё чуть и уйдёт с моста. – Идём, облегчишь душу. А коли не передумаешь после – я тебя больше и держать не стану.
Пошла. Отцепила пальцы от плачущего дождевой водой поручня, бредёт ко мне. Вместе в домуху входим – простая она у меня: печь, на которой прямо и сплю, стол, два справных стула. На один гостью усадил, на другой сам уселся, ватник под ноги бросаю. Разливаю по чашкам чай горячий – как знал, воды заранее накипятил. Молчу. Раз согласилась зайти, дальше уж сама расскажет. Она и принимается:
– Да и говорить нечего, сама дура. Влюбилась в мужика женатого, как водится, обещал свою бросить. Сколько таких историй знаю, а у самой случится, так кажется, что особенная, что уж у меня-то… Он богатый ещё, городской, на тачке дорогой ко мне ездил. Дура, в общем. Через два года залетела от него, он сначала пропал было, свои дети есть. Я решила ребёнка оставить. Потом он как-то нагрянул, узнал, что я сына родила, а у него-то самого дочки две. Поездил он так, с сынишкой играл, ну тут я его пилить начала, мол, или бросай свою и женись, или больше не приезжай, не трави душу ребёнку. Ругались так ругались, я его в дом как-то не пустила, а он взял да и забрал сына, в город с собой увёз. Он ведь при деньгах, при связях, всё обставил, будто я пьяница деревенская, ребёнку от меня один вред. Осталась, в общем, одна. А в начале этого лета траву жгли по соседству, и мой дом занялся, всё погорело. Соседи чем могли помогали: кто переночевать пустит, кто старое тряпьё отдаст… Да разве жизнь? У самой ничего и другим – обуза.
Отхлёбывает большой глоток чая, смотрит. Я свою чашку отставляю.
– Ну, скажи давай, что всё хорошо будет, – хоть голос и звенит издёвкой, а будто и правда ждёт, что я что-то такое скажу, отчего всё в её жизни изменится. – Знаю, что последнее дело задумала, но я так больше не могу. Жить незачем и не для кого.
– Найдётся для кого, ежели захочешь. Тут ведь как бывает: уж вроде совсем ничего не осталось, и отдать вроде бы нечего, а сам-то ещё есть. Знаешь, сколько всего один человек сделать может?
– Вроде тебя? – а теперь уже и издёвки не слышно. – И что, многих отговорил?
– Многих, – киваю.
Гостья делает ещё глоток, зевает. Горячий чай и тепло дома разморили, разговор убаюкал. Она складывает руки на столешнице и опускает на них подбородок.
– Хорошее вы дело, дедушка, делаете... Может, и правда я ещё не совсем пропащая. Спасибо вам. Столько людей спасли…
– Не людей, жизней.
– Какая разница... – вяло бормочет женщина, укладывает голову на руки.
– Большая.
Но она уже не слышит, она спит. Давно ей, наверное, ничего хорошего не снилось, вот уж теперь от души насмотрится. Встаю из-за стола, подхожу ближе. Руку её левую в свою беру и ладонью вверх разворачиваю. Даже не шелохнулась, да иначе и не бывает с лиловой травки. Подцепляю ногтем кончик линии жизни и тяну, что твою нитку. Длинная отматывается, эка я её хорошо отговорил, долго бы ещё прожила. Да мне нужнее. Привязываю украденную жизнь к линии на своей ладони, и она врастает, точно своя. Женщина улыбается во сне, делает едва заметный выдох и уж больше не вдыхает. Сколько таких у меня было, не она и последняя. Мне ведь правда нужнее, чем этим самоубивцам, что жизнь не ценят.
Как-то там моя сестрёнка на другом берегу? Давным давно её во снах не вижу. Но ничего, теперь у меня времени прорва, всё равно найду, как Горестную перейти. Как проклятие разрушить. Не может же так быть, чтобы и правда навсегда.